Различие-удержание-разрыв-интеграция. Различие*

Скачать PDF-файл

*Текст является демонстрацией механизма формализации, что требует прояснения опорных понятий для предупреждения возможного неверного прочтения. Используемые термины необходимы для обозначения операций и не относятся ни к философскому, ни к психоаналитическому, ни к математическому дискурсу в строгом смысле. Под «различием» понимается не содержательное различие позиций, а исходная асимметрия, возникающая внутри заданной топологии, которая может считаться состоявшейся лишь ретроактивно при удержании формы. Разрыв не является новым различием или его «усилением», а указывает на смену топологии при невозможности удержания прежнего класса топологического инварианта. Интеграция не устраняет разрыв, а фиксирует новый топологический режим, в котором удержание различия вновь становится возможным. Текст не описывает субъекта, но, лишая последнего агентности, предлагает операцию, в результате которой субъект возникает как эффект удержания различия, и демонстрирует возможное преобразование операциональной топологии. Прочтение различия в качестве содержания, а разрыва как события будет некорректным. Логическая формализация операции вводится как ретроактивная фиксация разрыва и начало его интеграции через указание на воспроизводимость операции, и является способом удержать операцию без объекта и гаранта.


В сложившемся положении неэффективности работы институциональных форм психоаналитического дискурса вопрос больше не может стоять исключительно в координатах утраты опор или онтологии имманентного кризиса. Здесь обнаруживается необходимость операционального смещения: каким образом воспроизводится сама психоаналитическая процедура и за счет чего ее срабатывание в принципе возможно.

Привычные институциональные и теоретические механизмы продолжают работать, но больше не производят различия, обнажая исчерпание режима, при котором разрыв и остаток удерживались как исключительная ценность. Психоанализ определяется преимущественно в апофатическом режиме, а не через условия собственного срабатывания. Отсутствие описания операции и того, что именно в психоанализе является «продуктом», оставляет процедуру срабатывания неразличимой, а ее воспроизводимость подменяется фактическим сохранением формы.

Исторически гарантия срабатывания психоанализа как метода была локализована в фигуре и имени аналитика, что обеспечивало работающий перенос как адресацию к Другому в позиции предположительно знающего, обладающего нехваткой. То, что позволяло переносу формироваться, структурно связано с режимом работы аналитического дискурса. Речь Фрейда и Лакана срабатывала не потому, что она давала гарантии и уверенность (assurance), которая присуща скорее университетскому и, в частности, научному дискурсу с верификацией содержания, а через достоверность (Здесь имеется в виду certitude; в данном тексте — момент, когда удержание различия вновь становится операциональным в новой топологии, то, что Лакан называл effet de vérité: истина появляется не как содержание, а как структура). Когда психоаналитик становится в первую очередь представителем институции, выступающей гарантом, адресация начинает смещаться на место легитимации анализа как такового, а перенос формируется не только на аналитика, но и на институцию, которая работает через уверенность. Именно поэтому анализант все чаще требует предоставления уверенности через проверку результата, подменяющей формирование переноса. Клиника психоанализа как практика, не опирающаяся на институциональное гарантирование, продолжает истеризовать, так как ее логика связана с производством вопроса и разрыва, тогда как институция, беря на себя функцию гаранта, психотизирует. Современное положение осложняется еще и тем, что анализант осведомлен не только о психоанализе как теории, но и о внутренних институциональных конфликтах, что делает невозможным исключение этой осведомленности из аналитической ситуации. Тем самым подрывается уже возможность гарантии, поскольку сама институция то и дело демонстрирует эффекты, которые для анализанта выступают как «непроанализированность». В ситуации, когда институция оказывается скомпрометирована, обращение к формализации выступает вынужденным смещением переноса на операцию и на воспроизводимое ею различие, восстанавливающим режим  достоверности. 

Формализация операции как воспроизводимой процедуры структурно ставит под вопрос само основание институционального режима психоанализа. Институция заинтересована в сохранении монополии и формы вокруг «неформализованного остатка», поскольку именно эта конфигурация функционирует как её капитал и позволяет оправдывать собственную необходимость тем, что она выступает единственным хранителем сцены, на которой разрыв объявляется возможным. Однако если разрыв из разряда исключительной ценности переходит в эффект процедуры, институциональная надстройка, выступающая местом гарантии, начинает выглядеть избыточной.

Попытки применения психоанализа в искусствоведении, активизме, философии и политике безусловно не единичны и во многом определяют современный ландшафт, но большинство таких практик работает в режиме эксцесса — они расширяют зону обращения психоаналитического языка, позволяя ему функционировать лишь в качестве интерпретативного ресурса, или знака радикальности критической позиции. Такие практики являются чаще всего сценическими и сохраняют психоанализ в статусе отдельного (культурного) объекта, к которому можно апеллировать. Тем самым они лишь подчеркивают его автономность, даже если речь идет о попытках выйти за пределы классической институциональной рамки, то есть остаются на уровне содержания теории. Формализация при этом позволяет сместить фокус с психоанализа в качестве особого знания на психоанализ, рассматриваемый через условия собственного срабатывания, воспроизводимости акта.

Момент для такого структурного поворота здесь принципиален и не может быть введен произвольно. Дело не в исторической перспективе, так как речь не идет о банальном прогрессе, а о насыщении поля до точки, где повторение метода перестает производить различие и не меняет ничего кроме масштаба. Без достаточного насыщения любая формализация выглядит как еще одно предложение, а не необходимость, которая возникает не в качестве «лучшего решения», а исключительно потому, что прежний механизм перестает производить различие.

1. Незафиксированное сопротивление

Несмотря на то, что радикального конфликта или ошибки перевода между психоаналитическим и научным дискурсом не произошло, можно отметить момент, в котором различие было введено в поле, но не было распознано последующее сопротивление. Речь идет о периоде, когда Лакан вводит математические и формализованные записи в качестве операционального жеста, который также может быть рассмотрен в качестве возможной коррозии воображаемой целостности научного знания, где математические построения выступили не в качестве метафоры для объяснения, а в качестве препятствия и способа вызвать тревогу.

Операциональный жест (как форма удержания различия) может учреждать смещение, нарушающее устойчивость структуры. Если различие удерживается, оно сопровождается напряжением, которое выводит структуру из автоматической компенсации прежними способами. При достижении предела напряжения как эффекта структурного насыщения структура меняется для удержания другой возможной устойчивой формы через интеграцию. Разрыв при этом проявляется ретроактивно, маркируя переломный момент, но не является событием. В этом смысле любой жест без разрыва остается локальной флуктуацией, которая перерабатывается в пределах прежнего режима сглаживания (аналогом которого у Фрейда выступает принцип удовольствия). При переходе структуры в режим устойчивости, удержание следующего различия вновь становится операционально возможным. 

Реакция научного дискурса была зафиксирована спустя почти 25 лет (если отталкиваться от приблизительных дат ввода Лаканом математических понятий в начале 70-х и выхода книги Брикмона и Сокала «Интеллектуальные уловки» в 1997 г.) и была адресована не только Лакану. Под знаменателем обобщающей критики были собраны интеллектуалы разных течений и различных режимов использования научных терминов, поэтому эта работа фиксирует сопротивление научного поля вторжению означающего, в попытке нарушить границы его формализованного языка. В этом смысле она симптоматична, но с определенной оговоркой. Внутри этой реакции произошло сглаживание принципиально разных режимов. Жест Лакана оказался поставлен в один ряд с метафорическими и риторическими заимствованиями, которые можно найти у ряда постструктуралистов, и где критика науки действительно может выглядеть оправданной на уровне формы. Именно это смешение жеста и содержания можно рассматривать как определяющее дальнейшие события. 

Психоаналитическое поле, столкнувшись с такой реакцией, не прочитывает ее как сопротивление. Вместо интерпретации оно отвечает защитой сцены и закрытием, тем самым упуская возможность определить собственную операцию внутри общего поля критики. Возможная работа с переносом на психоанализ со стороны науки в этот момент приостанавливается. 

Примечательно, что обе стороны действовали в режиме тревоги и сцены. Однако, если наука совершает свое отыгрывание и двигается дальше, то психоанализ не давая ответа, вытесняет тревогу уже со своей стороны, что не исчезает бесследно. Отыгрывание науки при этом не может рассматриваться как нечто вторичное. Оно появляется как ответ на уже существующее накопленное напряжение, с которым психоаналитическое поле не справляется к тому моменту уже какое-то время, причем не на уровне теории, а на уровне позиции. Лакан делает ход, но он не удерживается институционально, вызывая локальные возмущения внутри самого аналитического поля, тем самым демонстрируя собственную тревогу слишком открыто. Наука, не предназначенная для работы с чужой тревогой, из-за неимения для этого аппарата, делает единственно возможный шаг — восстанавливает границу, возвращая все в координаты терминологической строгости.

Еще четверть века спустя эта тревога внутри психоаналитического поля активно перерабатывается — топология оседает как внутренний инструмент клиники, утрачивая режим, который был введен Лаканом именно в качестве жеста. (Примером такой переработки может являться работа Вапперо, включающая научные и топологические отсылки, которые стали скорее способом описывать клинические феномены, а не учреждать вмешательство в поле). Однако, на сегодняшний день еще невозможно говорить о полной переработке. Разнообразные мифы и научные концепты вызывают в некоторых случаях настолько интенсивную и аффективную реакцию у философской и психоаналитической аудитории, что складывается впечатление, что это не раздражение от очередного мифа, которое могло бы остаться невысказанным, а именно протест против означающего. То есть тревога не снята полностью, а перераспределена и локализована. Отдельно можно отметить фигуру Славоя Жижека, который часто работает на границе дисциплин и периодически обращается к научным феноменам в пересечении с психоанализом примерно так же, как очередному разбору кинофильма. Жижек удерживает позицию субъекта сцены из-за чего любой его жест заранее считывается как повтор и не может произвести новый эффект. Со стороны представителей научного дискурса, на выступления Жижека следует один и тот же ответ, в духе «вам уже давно ответили», что указывает на высокую вероятность невозможности операционального сдвига именно через удержание сцены.

Каждый из этих описанных ходов был возможен в своих условиях, но текущее положение требует не нового содержания, а изменения логики (и прежде всего логики формирования переноса).

2. Логическая формализация.

Вводя формализацию не в качестве предложения нового решения, а в качестве вынужденного хода, вытекающего из невозможности произвести различие в прежнем режиме, формализация как метод может показаться изначально чем-то тривиальным. Университетский и в частности научный дискурс удерживаются на охране формализации именно в качестве метода, который встроен в фантазм замыкаемости цепочки означающих без остатка, даже когда этот фантазм отложен или усложнен. Доказательство в науке не является гарантией окончательной истины, а формой временного удержания поля, которая признана допустимой внутри определенного режима строгости. Даже фундаментальная математика и теоретическая физика не выпадают из общей логики — доказательство существует, потому что соблюдены условия символической операции (Именно поэтому работающие некогда «доказательства» так легко переходят в разряд очередного мифа при смене критерия строгости).

Важно удерживать различие между научным дискурсом, где формализация работает через строгие символические законы, где «доказательство» означает воспроизводимую операцию внутри языка и «дискурсом науки в идеологическом режиме», где под видом доказательства происходит статистическая агрегация данных, или эксплуатация господского означающего науки как такового. Эти режимы разные структурно: в первом случае на месте агента стоит набор нарративов, или S2, а во втором господское означающее S1 — научным дискурсом это уже назвать нельзя. Интерес в данном случае представляет формализация к которой прибегает именно научный дискурс, а не его замаскированный двойник в лице господского дискурса. Такую формализацию можно было бы охарактеризовать как способ временно изменить структуру удержания различия. Это рабочий механизм того, что наука называет «прогрессом», хотя прогрессом это ни в какой мере не является, потому что происходит лишь смена нарратива на другой, так как наука работает именно с объектом.

Господский дискурс распространяется через сцену легитимизации, что как раз характерно для институции, а капиталистический через формализацию метода, который делает его воспроизводимым. Капиталистический дискурс работает через переназначение различия в нехватку, через обещание объекта, способного восполнить предлагаемый цельный фантазм посредством воображаемого насыщения (Капитализм — это онтология нехватки). Капиталист в данной логике не тот, кто извлекает прибыль, а тот, чья функция направлена на извлечение остатка из нехватки, которую он же и генерирует.  То есть университетский, капиталистический и господский дискурс работают каждый своим способом, но каждый из них направлен на устранение различия. Истерический дискурс здесь выделяется именно тем, что предлагая себя в качестве того, кто мог бы восполнить нехватку Другого, истеричка предлагает себя как ответ, который заранее не совпадает с запросом. В этом смысле нехватка не устраняется, а удерживается в движении, демонстрируя несостоятельность любого объекта, в том числе и самой истерички, и используется как инструмент разрыва в Другом. Истерический дискурс не нуждается в институциональной опоре, так как истеричка сама конструирует господина и эта устойчивость всегда локальна. 

Психоаналитический дискурс возникает как ответ на истерический и первоначально существует в качестве локальной конфигурации, что обеспечивает сильную привязку к клинике и сцене. Сдвиг происходит когда главной фигурой анализа становится невротик, который приходит уже осведомленным об анализе, что происходит именно благодаря институции, которая гарантирует существование анализа как практики и знания. Невротик приносит не только перенос на своего аналитика, но и перенос на сам анализ. При этом невротик в анализе подвергается истеризации, но уже внутри институционально поддерживаемого контура. Именно здесь возникает напряжение — психоанализ, продолжая мыслить себя через истеризацию, опирается на институцию, которая эту истеризацию «стабилизирует и дозирует». На фоне этой конфигурации становится видимым ограничение клинической сцены как единственного места срабатывания. Клиника теперь один из режимов локализации и удержания операции, а не ее источник, то есть сцена больше не совпадает с логическим условием срабатывания, а выполняет функцию рамки, в которой операция может быть распознана. В строгом смысле институция ничего кроме гарантии сцены никогда не поддерживала. То есть гарантируется право считать нечто срабатывающим, а не само срабатывание операции как таковое. Пока операция полностью совпадала со сценой, эта фикция работала. При предъявленном расщеплении видно, что институция не гарантирует ни дозировку, ни эффект, ни тем более результат, а только регулирует доступ к сцене, внутри которой эффект может быть ретроактивно признан.

Поэтому у институции остается два пути — либо расширение и удержание значимости сцены за счет смешения, либо отказ от притязания на гарантию и переход к формализации операции. Другое дело, что без формализованной операции и результата, психоанализ легче «продать на рынке услуг», но это не должно являться проблемой для психоаналитиков.

2.1 Логическая и научная формализация 

Отличие научной формализации от рассматриваемой здесь логической формализации операции возникает именно в ее функции: 

  • В научном дискурсе формализация фиксирует предел в качестве временного места для будущего захвата неартикулируемого остатка (в лакановском психоанализе — объекта а), что остается логикой горизонта результата (объекта), который будет признан институцией и встроен в поле. Тем самым научный дискурс поддерживает в основании миф о целостности мира через устранение разрывов в символизации. Несмотря на то, что в некоторых областях физики, топологии, теории категорий работают не с объектом, а с отношениями и невозможностью сведения, ориентация в них всё равно происходит на объект. Топологическое пространство может быть задано через отношения открытых множеств, но пространство все равно мыслится как то, что эти отношения «удерживает». Даже если формально остаток признан — он не является структурообразующим.

  • Логическая формализация операции вводится не в качестве объяснения или ее эффекта, а как указание на воспроизводимость операции в принципе. Формализация в данном случае касается исключительно возможности изменения в котором нет описания конечной конфигурации субъекта, а есть только фиксация того факта, что топологическое смещение не является ни случайным, ни зависящим от харизмы аналитика, а возможно как последовательность операций, каждая из которых сама по себе может ничего не гарантировать. Формализация здесь не замещает неопределенность, а наоборот делает ее структурной — то есть не предлагает критериев успешности, а показывает, что неопределенность не является дефектом, но ее условием. Речь идет не о нормативном предписании или определенной гарантии, а о логической достижимости того, что такая конфигурация в принципе возможна (без иллюзии изменения топологии случайным или исключительным событием). Конечно, стоит иметь в виду, что формализация удерживается внутри символического порядка языка, из которого невозможно «выйти», а логика сама является его предельной формой, пусть и наименее ангажированной. Возможно лишь довести язык до предела, где он перестает воспроизводить воображаемое и удерживает расщепление как саму операцию, а различие перестает функционировать как содержание и становится режимом работы.

Институция психоанализа в отличие от института науки охраняет не доказательный метод: вынесение интерпретации не формализовано и остается на усмотрение аналитика, поведение в кабинете может варьироваться в зависимости от школы. Даже введение Лаканом короткого кадра не доставляет институции слишком сильных неудобств, переводя подобные предложения в другой формат «порционности». Институция психоанализа охраняет именно неприкосновенность разрыва как ценности и остатка как сингулярности (несводимости) клинических случаев. Разрыв здесь всегда ретроспективен и привязан к сцене — он «производится» интерпретацией, «выдержан» в переносе, и т. д. Институционально он не мыслится как операциональный эффект, который мог бы быть воспроизводимым вне клиники. Институция, проявляясь через то, что не допускается как возможное, говоря, что «без клиники это не работает», выставляет именно границу, а не аргумент.

Создается впечатление, что признавая изменчивость субъекта, бессознательного, даже форм наслаждения, психоаналитическая институция почти полностью исключает возможность изменения собственной операциональности. Психоанализ, представляя собой особый дискурс, исторически прибегает к научным и гарантийным методам интеграции в поле. В последнее время к этому добавляется ставка на публичный образ, где аналитик, предъявляя идентичность, смещает место формирования переноса с аналитической речи на воображаемую фиксацию, предлагая себя не как пустое место причины желания, а как объект для идентификации. Он заимствует всю инфраструктуру у других дискурсов для собственного воспроизводства через удержание сцены и гарантии, но не для оперирования. Вероятно, аналитики здесь по привычке станут ссылаться на «неустранимое желание самого основателя анализа», который хотел, чтобы психоанализ стал наукой. Если обратить внимание на то, что за более чем столетие ничего кардинальным образом не поменялось, ситуация начинает приобретать черты постоянного возвращения к исходному означающему, хотя само это фрейдовское желание было скорее исторически конкретным и связанным с определенным моментом науки и культуры. В современной ситуации то, что понималось под «желанием Фрейда», перестает быть желанием в строгом смысле и становится скорее функцией гарантии. Психоанализ как практика давно находится в других условиях — он не совпадает с собственным происхождением, но также не обязан ему соответствовать.

Возможные опасения о том, что формализация операции сделает анализ «расхожим знанием», также не выдерживают проверки. Осведомленность о формализации операции не равна включенности в операцию. Знание о том, что срабатывает в анализе, не производит разрыва, изменения логики, ровно как и осведомленность о математическом доказательстве сложной теоремы не равна ее выполнению в структурном смысле. При этом современный анализант уже находится в состоянии осведомленности об анализе, а в последнее время еще и охотно интересуется происходящим внутри институций. Психоанализ давно перестал быть закрытым знанием, и это уже влияет на ход анализа, независимо от позиции институции на этот счет. Формализация таким образом не добавляет риска, а лишь делает видимым различие между осведомленностью и срабатыванием операции, которое и так постоянно проявлено в клинике.  

3. Операциональность 

Важно уточнить, что операция, предлагаемая к формализации, не совпадает с интерпретацией, актом, или клиническим эффектом, но включает их. Операция здесь — это воспроизводимая последовательность структурных преобразований, которые не редуцируются к моменту или событию и не требуют сцены как условия, а логически срабатывают каждый раз, если последовательность соблюдена. Эффект при этом остается контингентным, но сама возможность срабатывания не зависит от исключительности случая. Важно, что воспроизводимость не означает детерминизм: прохождение не гарантирует заранее известный результат, а только воспроизводит возможность смещения.

Операция здесь ближе к понятию математической функции и описывает режим изменения, который является эффектом операции, а не актом. Структурная аналогия с математической функцией работает за счет того, что функция дана целиком сразу и не требует нарративного развертывания как условия. При этом, функция может быть рассмотрена как поэлементное построение через приращения, локальные вычисления, дифференциалы, траектории и функциональную аппроксимацию. Но ни один локальный шаг не содержит в себе знания о целостной конфигурации, а целостная конфигурация не всегда дает видимое соответствие с последовательностью определенных шагов. Функция описывает режим, а не момент изменения и не предполагает линейного времени как условия своего существования, так как она не разворачивается, а задана, что позволяет производить изменения локально. 

Удобной аналогией будет математическое понятие дифференциала, как способ говорить о локальном изменении внутри функции, которое не имеет статуса причины или акта. Дифференциал как оператор минимально привязан к нарративному рассмотрению, и представляет минимальное локальное негарантируемое изменение.
Функция при этом не нуждается в событии, чтобы дифференцирование было возможно. Процедура взятия дифференциала не является вмешательством в функцию, а принадлежит самой логике ее существования, то есть дифференцируемость является именно структурным свойством. Интеграция же соответствует тому, что делает это изменение различимым и устойчивым. В этом смысле «разрыв» как момент дифференциации всегда потенциально присутствует, что позволяет взглянуть на разрыв не как первопричину или основание, а как на режим, который проявляется, когда ожидаемое приращение (dx) начинает запаздывать, или же этого приращения становится слишком много — появляется избыток.

В этом месте как раз удобно понятие порции. Приращение dx это и есть порция изменения. Дифференциал dy фиксирует, что именно эта порция делает со структурой в данной точке, представляя собой не величину, а отмеривание (объект а как «черпак» у Лакана) которое задает сколько различия вообще может быть актуализировано без смены структуры. Пока порции соразмерны прежнему касательному пространству, интеграция их поглощает, траектория сохраняет направление. (В математических терминах: dy = f’(x)·dx, где f’(x) — производная функции в точке x. Дифференциал dy представляет собой линейную аппроксимацию изменения функции, то есть изменение, которое может быть удержано в пределах локальной структуры функции без смены ее режима).

Акт в этой логике оказывается частным случаем интегральной фиксации, способом ретроспективно оформить разрыв как событие, а не условием срабатывания, что лишает его статуса основания. Дифференциал и интегрирование демонстрируют, что изменение может быть воспроизводимым без акта, а акт — это лишь один из способов его последующего отслеживания. Следовательно, отказ от акта в смысле лишения его онтологического и гарантийного статуса можно рассматривать как логическое следствие операционального сдвига, а значит подойти к точке, где подобная позиция может быть радикально антикреационистской. 

Важно не что запускает процесс, а что делает различие удерживаемым, так как без удержания различие не имеет операционального статуса, а остается флуктуацией, которая не переходит порог различимости и не обладает собственным логическим временем. Удержание не создает различие, но делает его ретроспективно восстанавливаемым и обнаруживаемым как уже действующее условие дифференцирования. Это позволяет сказать, что «начальным» в строгом смысле, является способность к различению, которая не требует акта, чтобы иметь место. Функция в этой логике не предшествует различию, а восстанавливается ретроспективно как способ описания устойчивого режима различий, что в математике уже присутствует как понятие функциональной аппроксимации, где функция может быть восстановлена или приближённо задана по дискретному набору значений, без предположения о ее изначальной заданности. 

Таким образом, антикреационистская позиция вводится не как отрицание акта, а как отказ считать начало необходимым условием операциональности, поскольку ее возможность определяется удержанием различия.

4. Субъект в операциональной логике

Говоря, что вопрос стоит именно в удержании различия, стоит иметь в виду, что идея функции, дифференциала и аппроксимации не существуют без символического различения значений и их соотношений. Строго говоря, то, что способно удержать различие — это символическое, но именно как минимальный режим различения, а не замкнутая система знаков. Различие возможно лишь там, где нет тождества, иначе  функция была бы невозможна, так как функция это не точка, а отношение. А дифференцируемость означает, что в любой точке функция не равна самой себе в следующем приращении.

В этот момент появляется возможность говорить о расщепленном означающем, как о минимальном условии удержания различия. Ведь если бы расщепления не было, дифференциальное приращение было бы нулевым, и никакой функции как режима не существовало. Расщепление здесь эквивалентно ненулевому дифференциалу как минимальному условию движения. Интеграция, в свою очередь, никогда не устраняет это расщепление полностью, а лишь сглаживает различие без уничтожения самой функции. Формула, что означающее всегда отсылает к другому означающему работает именно потому, что означающее — это фиксация различия, форма удержания ненулевого расхождения, и различие не может быть зафиксировано в одной точке. Означающее в Лакановской грамматике получает статус через отсылку и несовпадение с самим собой, а само по себе оно остается знаком. В тот момент когда возникает означающее, уже возникает место, в котором это несовпадение фиксируется — это место и есть субъект как позиция различения. 

У Лакана субъект появляется через акт разреза, который производит разрыв в цепи. Даже если акт мыслится логически, он все равно мыслится событием, или точкой. Креационистская формула у Лакана указывается не на воспроизводимость, а уникальность, и акт мыслится как то, что не повторяется и не воспроизводится в качестве операции. Здесь же предлагается уйти от акта как привилегированного момента разреза. Различие, как минимальная нестабильность и невозможность полного совпадения, становится различием только тогда, когда оно может быть удержано, то есть включено в режим повторения. Различие как таковое не уникально и структурно воспроизводимо, а не творение ex nihilo.

Удержание различия возможно только ретроспективно через означающее. Язык сам по себе не производит различие, а фиксирует его как операциональную структуру. Когда различие удерживается, цепочка означающих возникает именно как способ стабилизации, что может восприниматься как распределение во времени. В этом же месте, где различие начинает удерживаться, возникает и субъект, потому что удержание различия невозможно без позиции, в которой это удержание учитывается и различается. Субъект здесь именно структурное место, возникающее одновременно с тем, что различие перестает быть чистой контингентностью и становится доступным для операции различения. 

Следующий уровень различения проходит между тем, что удерживает само несовпадение и тем, что удерживает его форму. Означающее всегда запускает движение по цепочке, что автоматически открывает возможность для воспроизводимого нарратива. Если символическое удерживает различие как таковое, то воображаемое срабатывает на том, что уже оказалось удержанным и потому может быть оформлено как повторяемая конфигурация. В этом моменте сама форма становится новым минимальным приращением второго порядка и требует удержания различия уже между самими формами. Здесь важен именно вопрос о том, какое движение это означающее запускает: «нулевое дифференцирование» (с нулевым различием), не являющееся дифференцированием в строгом смысле, оформленное через воображаемую петлю, устойчивую за счет прибавочного наслаждения, или дифференцирование со значением.

Субъект, как эффект удержанного различия не гарантирован работой языка при повторении, скорее наоборот, повторение готовых конфигураций — это место исчезновения субъекта. Если различия в повторении не происходит, цепочка сворачивается в самовоспроизводящийся нарратив, а сам субъект не появляется, даже если кажется, что язык функционирует. 

Субъект современности не так часто имеет дело с означающими как таковыми. Различие как означающее доступно в точках сбоя, например в анализе, или в моментах когда форма перестает удерживаться. Чем дольше язык совершает свои повторения без изменения формы, тем чаще используются уже стабилизированные готовые конфигурации, которые могут формировать в свою очередь цепочки таких готовых форм, (иногда такие цепочки обозначаются словом «мировоззрение»), то есть различие должно рассматриваться как режим нетождественности на разных уровнях.

5. Формирование субъекта.

Появление ребенка всегда вписано в фантазм Другого в качестве объекта, «восполняющего нехватку», что, в свою очередь, обеспечивает ребенку удовлетворение его потребностей. Единичная задержка в удовлетворении потребностей сама по себе еще не создает структуры, потому что различие еще не удержано, и тело функционирует как непрерывность. Для того, чтобы задержка могла стать нехваткой будущего субъекта, должно существовать то, что воспринимается в качестве отдельной выдачи. Это возможно лишь при появлении избытка именно по причине того, что он впервые выделяет элемент, который перестает сливаться с непрерывностью процесса удовлетворения, вырезая «единицу», как минимальное различие. Только после того, как эта разность удержана как нечто повторяющееся, задержка его следующего появления может быть воспринята как отсутствие той самой «единицы», что служит началом формирования субъекта нехватки.

Пока ребенок не освоил речь, его желание недоступно, и родители обращаются с ним как с телом-объектом, вписывая тело ребенка в происходящее через миф, или нарратив, временно сглаживая расщепление, создавая иллюзию цельной картины мира. Это работает вплоть до «стадии зеркала», которая характеризуется структурным разрывом, так как Другой своим желанием вновь вводит избыток, но на этот раз в качестве подтверждения предъявленного целостного образа в отражении. Образ в отражении производит означающее, с которым субъект никогда совпасть не сможет. Конечно, случается, что субъекту временно кажется, что он совпадает с означающим, транслируемым Другим, но рано или поздно поддержание образа дает сбой и субъект снова оказывается в ситуации неустранимого расщепления. Различие удерживается только через повторение, требующее устойчивости образа, предъявленного через Другого. Но так как в современной ситуации практически любой субъект находится в ситуации расщепления, которое невозможно сгладить через миф, то устойчивость образа и со стороны родителя, и со стороны ребенка находится под вопросом. Это следствие ситуации современности: субъект после картезианского жеста находится в положении, где знание о расщеплении логически не устранимо. Радикальность жеста Декарта не в том, что он «открывает расщепление» — субъект расщеплен всегда, так как он и есть его продукт, а в том, что он формализует расщепленность, лишая субъекта возможности больше «не знать».

Формирование субъекта возможно только при наличии удерживаемого различия, задаваемого повторяемым приращением функции (ранее обозначенного как (dx)). Исторически институция была аппаратом удержания повторяемости за счет принудительности, без которой символическое место субъекта, как эффект удержанного различия, невозможно. При этом институция действует не только на уровне удержания, но и интегрирует различие в устойчивую структуру поля. Отдельным примером выступает семья, поскольку она является первой и часто единственной структурой, в которую субъект вписан принудительно, а невозможность отказа и замены делает место субъекта, определенное в семье, максимально фиксированным. 

Однако в современной ситуации способность институции обеспечивать устойчивое место постепенно утрачивается, поскольку оно более не закреплено как структурный предел переработки избытка. Символическое место в принципе перестает быть местом, заданным генеалогически или институционально, и начинает функционировать как объект, который должен быть предъявлен для восполнения нехватки, тогда как сама нехватка поддерживается капиталистическим механизмом как бесконечно возобновляемый дефицит, требующий компенсации. Вследствие этого повторение больше не закрепляет позицию, а лишь воспроизводит ту же самую логику компенсации. Субъект остается в режиме колеблющейся дифференциации относительно символических позиций и не удерживает место, тогда как современное положение предъявляет все больше требований позицию иметь.

6. Психоанализ и его продукт.

Психоанализ как практика работает с расщепленным субъектом, как со структурной данностью. Он не столько производит его, сколько оперирует в его поле, делая расщепление доступным к удержанию и, впоследствии, доступным в виде «структурного знания» для субъекта. (Формулировка «структурное знание» здесь условная, так как субъект это такой же эффект удержания различия как и означающее, а не агент). Под «структурным знанием» здесь подразумевается способность удерживания расщепления без немедленного разрешения в нарратив. Такая способность к удержанию производит избыток, который потенциально может быть использован на удержание нового различия и выходу к другому типу функционирования.

Именно поэтому психоанализ чаще срабатывает с невротиком навязчивости, чем с истеричкой или психотиком. У невротика навязчивости удержание расщепления уже присутствует, а избыток, как удержанное напряжение, расходуется на «оборону» от Другого. В такой ситуации избыток можно перенаправить. Когда невротик впервые сталкивается с аналитиком — объектом а, как с Другим, его избыток, служивший раньше доказательством собственного существования в логике должника, теперь не может быть «потрачен» на адресата. Он остается у субъекта, вызывая тревогу как увеличение избытка (остатка в Лакановской логике), который становится трудно вытеснять или разменивать. Для невротика избавление от оборонительного избытка означает обнаружить пустоту (невозможность) расщепления, которую он временно закрывал, именно поэтому анализ может длиться так долго. Обращение с избытком, как и удержание различия не задается разом, а может работать лишь через постепенные минимальные приращения, закрепленные повторением удержания нового места через практику психоанализа как институцию. 

Для истерической структуры, где расщепление задается фигурой Другого, тогда как сам истерик структурно подготавливает для себя определенное место в нарративе, где Другой этот нарратив постоянно «портит», расщепление не является изначально операциональным. Устойчивому избытку истерика как таковому взяться неоткуда, так как истерик уже давно освоил ходы размена избытка на наслаждение — либо через тело, либо через сцену. А психотическая структура, организованная вокруг закрытого слаженного мифа, не представляет доступного расщепления и избытка, его нужно производить дополнительно, что также затрудняет процесс и результат может быть непредсказуемым. 

«Продукт» психоанализа в этом смысле сводится к перемене в структуре субъекта, как перенаправления избытка и способности удерживать различие. Однако, чаще всего, не доведенный до логического разрыва анализ сводится скорее к переходу структуры к функциональному использованию избытка внутри существующей логики, что скорее оставляет субъекта внутри логики обращения с нехваткой, пусть и приносящему «меньше неудобств».

Тогда, если большая часть случаев разрешается в определенного рода «нормализованное» функционирование субъекта внутри логики обращения с нехваткой, то встает резонный вопрос — что может происходить в пределе психоаналитической операции?

7. Топологическое преобразование субъекта в пределе психоаналитической операции. Пошаговое построение ленты Мебиуса как формализация психоаналитического акта.

Для того, чтобы было возможно показать формализованную операцию, где расщепление находится не в содержании, а в форме, нужен язык, в котором форма является основным инструментом. Таким языком является топология.

Для лаканистов лента Мебиуса, использующаяся для описания топологической структуры субъекта, является знакомой формой, которая может удержать внутреннее «расщепление» без разрушения. Однако, в своих семинарах Лакан вводил ленту Мебиуса как уже данную, предпочитая структуру Борромеевых колец в качестве своей основной иллюстрации субъекта. Борромеевы кольца (воображаемое, реальное, символическое и симптом/синтом), хотя и являются классической и операциональной моделью, предъявлены воображаемому в качестве объектов, оставляя возможность «представить» субъекта. Рассматривая субъект не как комбинацию колец, а как эффект расщепления, можно показать, как топология субъекта может быть преобразована не просто в конфигурацию устойчивого перераспределения избытка с фиксацией в нарративе, а конфигурацию напоминающую топологию ленты Мебиуса. Субъекта, способного удерживаться в подобной топологии, предлагается рассматривать в качестве оператора.

То, что субъект является следствием удержания расщепления, для субъекта до аналитического акта остается недоступным в качестве «структурного знания» (речь о неустранимом логическом преобразовании). Знание такого субъекта о своей структуре можно было бы определить через «удаляющийся в бесконечность дискурс, структурированный «утратой» в качестве логической базы, начинающийся с «я»». То есть речь идет об условной бесконечности и дискретности через означающее, без символического места для расщепления как такового, при этом способной к повторению.

Такую условную бесконечность и повторяемость можно обнаружить в фигуре кольца, или замкнутой окружности. 

В топологии субъекта-нарратива движение по цепочке означающих условно одномерно. Траектория такого субъекта не имеет ярко выраженной изнанки, он движется по одной стороне условного листа бумаги. Означающие образуют линейный нарратив, а возможный критический избыток расходуется через разрешенное законом. Место такого субъекта предзадано и существует как гарантированное, даже если доступ к этому знанию опосредован. В современности, когда университетский дискурс становится доминирующим, избыток начинает удерживаться через умножение нарративов без необходимости окончательного объяснения и без предоставления субъекту устойчивого места. Повторение возникает как попытка переработки избытка, в первую очередь из-за отсутствия устойчивого символического места в отношении позиции Другого. В топологическом смысле его траектория — это окружность на плоскости, где периодически он оказывается на противоположной стороне, так, как если бы субъект двигался по проекции неориентируемой поверхности, ленте Мебиуса, в пределе которой избыток и расщепление не могут быть устранены. Такая траектория будто бы остается на плоскости, но именно расщепление то и дело обнаруживает субъекта на «другой» стороне, отмечая несовпадение с позицией, приписываемой ему из места Другого. При этом удержание различия все еще не переходит в интеграцию через разрыв, а траектория субъекта замыкается в повторении. Временное облегчение субъект может получить только через прибавочное наслаждение (становящееся прибавочным именно из-за невозможности переработки и по структуре скорее неизбывное), извлекаемое из определенной последовательности означающих — объяснении, нарративе или рационализации, но только до тех пор, пока позиция субъекта снова не оказывается под вопросом (пока избыток вновь не достигает критического значения). Проблема заключается в том, что субъект после Декарта не может быть полностью вписанным в структуру субъекта-нарратива и быть способным обходиться с избытком так, как обходился с ним, например, субъект античности, или субъект религиозного дискурса. У субъекта современности, в математических терминах, изменился набор топологических инвариантов — его топология не может быть возвращена, как неориентируемость ленты Мебиуса делает невозможным возвращение к предыдущему типу гомеоморфизма. 

Если расщепление неустранимо, а движение возможно только в сторону фигуры, которая принимает устойчивую форму (как было показано выше, приращение функции сглаживает избыток, либо организует разрыв), то фигурой, которая удерживает расщепление и устойчива при повторяемости операции является сама лента Мебиуса. Работа аналитика в этом смысле заключается в устойчивом удержании пустого места, которое не позволяет перевести избыток в объяснение или разрядку со стабилизацией позиции. Субъект повторяет в попытке «занять» место в отношении Другого и раз за разом воспроизводит одну и ту же структурную невозможность. Этим объясняется и длительность анализа: чтобы закрепиться, различие должно перейти из разряда случайной флуктуации в повторяющееся удержанное различие. Интеграция срабатывает в тот момент, когда повторение перестает обещать изменение позиции и начинает функционировать как чистая операция, допускающая удержание расщепления.

Тогда формализация процесса изменения топологии субъекта через пошаговое построение не предъявляет объект. Она нужна для проверки возможности операции без гаранта. Это математическое движение, которое не является строго научным, потому что не требует инстанции подтверждающей истину, а представляет собой вариант достоверности (certitude), гарантированной операцией.

В классической математике лента Мебиуса описывается как поверхность, полученная путем склеивания концов прямоугольника с поворотом на 180°.

В математическом представлении этап «скручивания» заложен в само описание поверхности, где через алгебраическую запись доступна вся фигура сразу. «Топология уже работает» в формуле, и сам акт склейки является уже завершенной операцией, которую невозможно было бы перевести как последовательность операций внутри языка.

В параметрической форме в ℝ³ это часто представляется как:
r(u, v) = ( (1 + (v/2)·cos(u/2))·cos(u), (1 + (v/2)·cos(u/2))·sin(u), (v/2)·sin(u/2) )

где
u ∈ [0, 2π],
v ∈ [−1, 1]

u — координата вдоль центральной окружности,

v — координата поперек ширины полосы,
cos(u/2), sin(u/2) вносят скручивание на пол-оборота,

поворот встроен в саму формулу.

В Лакановской логике лента Мебиуса тоже дана как уже сформированная поверхность — Лакан рассматривает ее как способ смоделировать непрерывное расщепление субъекта, лишенного «внешнего» и «внутреннего». Но в данном случае лента Мебиуса используется для другой структурной аналогии — возможности преобразования топологии субъекта.

7.1 Построение 

Пошаговое построение ленты Мебиуса из «цепочки означающих» — бесконечной линии с дискретностью (такая цепочка здесь представляет собой «знание» субъекта доаналитического вмешательства о своей структуре), возможно через математическое использование цветового пространства. Таким переводом часто пользуется компьютерная графика.

Для визуализации построения была использована процедурная реализация. (В данном случае представлены иллюстрации из TouchDesigner).

За основу берется условная линия из конечного множества точек, которые будут структурным аналогом означающих, так как операции возможны только над дискретными элементами, а для языка это не имеет принципиальной разницы, потому что означающее всегда отсылает к другому означающему.

Каждая точка будет иметь свой индекс (в данном случае от 0 до 32. При этом количество точек может быть любым, для построения это не принципиально).

Вначале линия, выступающая аналогией «дискурса», в представленной визуализации  подготавливается к замыканию, через преобразование в полуокружность, сохраняя порядок означающих. С точки зрения топологии здесь нет преобразований, так как линия с определенным количеством точек гомеоморфна полуокружности с таким же количеством точек. Это определяет опорную геометрию через возможность развертывания дискурса, обращенного к Другому (имеется в виду речь анализанта). Ключевой момент заключается в сохранении индекса каждой точки (означающего), что соответствует структуре дискурса как такового: только при соблюдении грамматики (индексов) возможно удержание цепи. То есть трансформация возможна только при сохранении места в цепочке, даже если меняется «знак» или «ориентация» (имеется в виду цепочка означающих, как эффект расщепления и субъекта, а не повторное прокручивание нарратива, которое производит прибавочное наслаждение +j).

Далее в развернутой линии (речи), каждая точка (эквивалент означающего) подвергается операции умножения на минус единицу.  В декартовой плоскости операция x → −x, y → −y не является «поворотом в пространстве» в интуитивном смысле, а центральной симметрией относительно начала координат. Это не отражение относительно оси, а именно одновременная смена знака всех координат. Если точка задана как вектор p = (x, y), то −p = (−x, −y). Геометрически это означает, что каждая точка переходит в точку, диаметрально противоположную на окружности. В аналитическом плане это соответствует моменту, когда субъект перестает избавляться от избытка в пользу означающего, и удерживает расщепление как добавление противоположного индекса. При этом субъект все еще обращает свою речь к Другому, как если бы можно было что-то уточнить, или дооформить, что является эквивалентом ситуации когда у точки появляется два индекса, но структура все еще остается ориентируемой. Расщепление при этом остается содержательным, а не формальным, без топологического эффекта необратимости. (В математическом построение это означает, что после единожды проделанной операции получается окружность, или кольцо, каждая точка которой имеет 2 индекса).

Второй «обход» начинает применяться к самой операции переиндексации. До тех пор пока переиндексация может срабатывать как добавление еще одного индекса, система остается ориентируемой. Повторение доводит эту логику до предела и расщепление перестает быть локализованным в отдельных означающих, а обнаруживается как свойство всей траектории. Другими словами, устойчивый избыток смещается с уровня содержательного расщепления на уровень самой операции. 

Первый обход = локальное расщепление (каждое означающее получает двойной индекс, но система еще ориентируема)

Второй обход = расщепление самого расщепления (переиндексация применяется к операции переиндексации, система теряет ориентируемость необратимо)

В аналитической операции это соответствует выявлению «структурного знания» о том, что расщепление не может быть устранено. Одного прохождения операции над всеми  определяющими субъекта означающими достаточно для обнаружения расщепления, но недостаточно для его удержания. Попытки получения места от Другого в момент «расщепления самого расщепления» исчерпываются, и расщепление становится формой — глобальным свойством траектории, а не частью содержания. В этот момент субъект больше не может разворачиваться вместе с дискурсом так, чтобы определять себя на какой-либо из сторон, потому что различие перестает быть случайностью или ошибкой, а удерживается структурно и становится необратимым. Разрыв становится интегрируемым и топология считается преобразованной. (При этом, повторение либо доводит эту логику до исчерпания адресации, либо, в некоторых случаях, позволяет свернуть ее в «означающее механизма»,  расщепление которого может выполнять ту же функцию. В обоих случаях речь идет не о событии, а о смене режима удержания.)

Также как и после формализации Декарта невозможно полностью избавиться от расщепления в пользу слаженного нарратива, так и после смены топологии невозможно вернуться к прежнему классу гомеоморфизма. Оператор продолжает удерживать расщепление не усилием, а структурно через свойство самой ленты Мебиуса. Клинически, для смены топологии не обязательна полная переиндексация всех означающих (здесь можно снова прибегнуть к понятию аппроксимации функции через проработку основных узлов). Достаточно, чтобы разрыв мог стать ретроактивно различимым и удерживаемым, после чего интеграция продолжает работать автономно.

Именно поэтому самоанализ, несмотря на возможность производить локальные различия в цепи, не способен изменить точку адресации, потому что субъект остаётся совпавшим с местом, откуда он сам к себе адресовывается. Аналитик нужен постольку, поскольку он не занимает место Другого, который подтверждает или возвращает привычную позицию. Удерживаемое пустое место здесь выступает отсутствием опоры для идентификации, что невозможно при «внутреннем монологе». 

В пределе психоаналитической операции преобразованная операциональная топология  субъекта совпадает с функцией удержания различия и в этом смысле перестает быть носителем смысла или идентичности. При расщеплении означающего, гарантирующего закон, частичной форклюзии Имени-Отца, интеграция разрыва становится структурно необходимой, и субъект вынужден «изобретать собственный закон», который и позволяет удерживать структуру следующего топологического порядка. Такая интеграция больше не может быть гарантийно-институциональной, и операциональный режим вводится как единственно возможный.

—

Любые концепты психоанализа могут быть прочитаны как локальные режимы обращения с избытком, а не как онтологические сущности. Различие как таковое не требует агента-субъекта и может быть описано вне его, тогда как расщепление означает невозможность субъекта с собой совпасть, а разрыв указывает на изменение самой топологии.

Предложенная формализация не отменяет возможности дальнейших преобразований, но, напротив, делает их необходимыми. Любое удержанное различие при достаточном повторении рано или поздно интегрируется. Следующее изменение не может быть предсказано и не может быть сведено к радикализации содержания и возможно только как изменение самого механизма повторения, поскольку именно повторение является условием обнаружения и утраты разрыва. Формализация же не гарантирует конкретное будущее, но делает видимой структуру того, что уже произошло.